Горно Нерези. Монастырь Святого Пантелеимона. Церковь Пантелеимона Целителя.

«…Церковь Пантелеймона в монастыре того же имени в Нерези является одной из самых древних пятикупольных церквей на Балканском полуострове. Дата ее сооружения 1164 год - твердо установлена на основании надписи на самой церкви. Это небольшое здание особого типа; архитектурные формы которого вполне подтверждают его датировку. Кирпичная церковь имеет пять куполов. Малые купола довольно широко раздвинуты, так что между ними и главным куполом имеется свободное пространство. Малые купола гораздо меньше главного, вследствие чего образуется пирамидальное нарастание по направлению к главному куполу…»

Источник: Архитектурное наследство: сборник / Центральный науч.-исслед. ин-т теории и истории архитектуры. [Вып.] 2 / под ред. Н. Брунова [и др.]. — Москва: Стройиздат, 1951-1952. Стр. 25

Архитектурное наследство Текст : сборник / Центральный науч.-исслед. ин-т теории и истории архитектуры Вып. 2 - под ред. Н. Брунова [и др.] - Cистема онлайн-просмотра

«…От столичной монументальной живописи XII века до нас дошло также два точно датированных фресковых цикла. Первый из них украшает церковь св. Пантелеймона в Нерези (Македония). Греческая надпись над дверью нарфика гласит, что храм сооружен в 1164 году по приказанию Алексея Комнина. Как теперь установлено, это был сын Константина Ангела и порфирородной Феодоры, дочери Алексея I Комнина. Уже сама надпись указывает на связь росписи с Константинополем, поскольку фигурирующий здесь заказчик был членом царской семьи. Стиль фресок только подтверждает свидетельство приведенной надписи.

Грубо записанные фрески начали расчищать по инициативе Н. Л. Окунева, первым отметившего их исключительное значение для истории византийской живописи. Открытые фрески действительно вносят ряд существенных коррективов в наши традиционные суждения о стиле XII века, лишний раз обнаруживая, насколько случаен подбор известных нам памятников, дающих одностороннее представление об общей картине его развития.

Апсида церкви св. Пантелеймона украшена изображением Причащения под двумя видами (первоначальная роспись конхи утрачена). Ниже размещен святительский чин, в центре которого, под окнами, два ангела с рипидами фланкируют Этимасию с символом св. Духа, распятием и терновым венцом (эта композиция представляет в символической форме литургическое жертвоприношение, или Поклонение агнцу). В конхе диаконника зритель видит полуфигуру Иоанна Предтечи, в конхе жертвенника — полуфигуру Богоматери Оранты. Под ними представлены по две фигуры диаконов.

По сторонам от алтарной преграды написаны два изображения иконного типа: Богоматерь с младенцем Христом и св. Пантелеймон. По стенам фрески идут тремя рядами. Нижний ряд занят фигурами фронтально стоящих святых, два верхних ряда заполнены евангельскими сценами, от которых уцелели значительные фрагменты Рождества Богородицы, Введения во храм, Сретения, Преображения, Воскрешения Лазаря, Входа в Иерусалим, Снятия со креста и Оплакивания. Нарфик был украшен сценами из жизни св. Пантелеймона, а боковые помещения, перекрытые куполами, хранят фрески с изображениями Пантократора, Христа-священника и фигур различных святых.

Фрески в Нерези исполнены не одним, а тремя или четырьмя мастерами. Главный художник закрепил за собою, как это обычно водилось, наиболее ответственные и лучше освещенные участки. Ему следует приписать большинство фигур святых на стенах и фигуры отцов церкви в апсиде, а также сцены Рождество Богоматери, Введение во храм, Сретение, Преображение, Вход в Иерусалим, Снятие со креста и Оплакивание Христа. Это уверенный в себе мастер. Он пишет легко, смело, а высветления накладывает настолько сочной кистью, что порою они образуют рельефный слой краски. И складки одеяний, и света на лицах, и даже отдельные блики он подвергает сильнейшей линейной стилизации. Линия в его руках — совершенное средство для достижения нужных эмоциональных акцентов. Среди красок он отдает предпочтение суровым и плотным цветам, помогающим ему выявить, когда это необходимо, драматизм ситуации. Он любит контрастное сочетание темной зеленоватой карнации с яркими белыми светами, образующими почти орнаментальные плетения. Его ближайший помощник, исполнивший композицию Евхаристии и фигуры воинов на южной стене западного рукава, работает в менее уверенной манере и пишет более жидко.

Два ученика, подвизавшиеся в нарфике и в смежных с ним угловых помещениях, еще более уступают главному мастеру. Рисунок у них несколько сбитый, они хуже чувствуют форму, лица их фигур лишены концентрированного психологизма, их краски бледные и плоские. По-видимому, главный мастер и его помощник использовали здесь местные силы. Но все говорит за то, что сами они приехали из Константинополя и что они занесли в Македонию традиции столичной живописи. На это указывают и чисто греческие типы лиц в исполненных ими фресках, находящие себе ближайшие аналогии в миниатюрах столичных рукописей, и строгий, точный рисунок, и необычайно высокий уровень техники, и наконец смелые приемы линейной стилизации, являвшиеся по тому времени последним словом константинопольского искусства…»

Источник: Лазарев В. Н. «История византийской живописи» на сайте «Христианство в искусстве»

[VII.6. Фрески XII века: Нерези, Димитриевский собор во Владимире] - Лазарев В. Н., История византийской живописи

Монастырская церковь св. Пантелеимона представляет собой крестовокупольный храм с 5 главами. Греческая надпись над дверью нарфика гласит, что храм сооружен в 1164 году по приказанию Алексея Комнина. Как теперь установлено, это был сын Константина Ангела и порфирородной Феодоры, дочери Алексея I Комнина. Уже сама надпись указывает на связь росписи с Константинополем, поскольку фигурирующий здесь заказчик был членом царской семьи. Стиль фресок только подтверждает свидетельство приведенной надписи.

Грубо записанные фрески начали расчищать в 1920-х гг по инициативе русского искусствоведа Николая Львовича Окунева, первым отметившего их исключительное значение для истории византийской живописи. Открытые фрески действительно вносят ряд существенных коррективов в наши традиционные суждения о стиле XII века.

Апсида церкви св. Пантелеймона украшена изображением Причащения под двумя видами (первоначальная роспись конхи утрачена). Ниже размещен святительский чин, в центре которого, под окнами, два ангела с рипидами фланкируют Этимасию с символом св. Духа, распятием и терновым венцом (эта композиция представляет в символической форме литургическое жертвоприношение, или Поклонение агнцу). В конхе диаконника зритель видит полуфигуру Иоанна Предтечи, в конхе жертвенника — полуфигуру Богоматери Оранты. Под ними представлены по две фигуры диаконов. По сторонам от алтарной преграды написаны два изображения иконного типа: Богоматерь с младенцем Христом и св. Пантелеймон. По стенам фрески идут тремя рядами. Нижний ряд занят фигурами фронтально стоящих святых, два верхних ряда заполнены евангельскими сценами, от которых уцелели значительные фрагменты Рождества Богородицы, Введения во храм, Сретения, Преображения, Воскрешения Лазаря, Входа в Иерусалим, Снятия со креста и Оплакивания. Нарфик был украшен сценами из жизни св. Пантелеймона, а боковые помещения, перекрытые куполами, хранят фрески с изображениями Пантократора, Христа-священника и фигур различных святых.

Фрески в Нерези исполнены не одним, а тремя или четырьмя мастерами. Главный художник закрепил за собою, как это обычно водилось, наиболее ответственные и лучше освещенные участки. Ему следует приписать большинство фигур святых на стенах и фигуры отцов церкви в апсиде, а также сцены Рождество Богоматери, Введение во храм, Сретение, Преображение, Вход в Иерусалим, Снятие со креста и Оплакивание Христа. Это уверенный в себе мастер. Он пишет легко, смело, а высветления накладывает настолько сочной кистью, что порою они образуют рельефный слой краски. И складки одеяний, и света на лицах, и даже отдельные блики он подвергает сильнейшей линейной стилизации. Линия в его руках — совершенное средство для достижения нужных эмоциональных акцентов. Среди красок он отдает предпочтение суровым и плотным цветам, помогающим ему выявить, когда это необходимо, драматизм ситуации. Он любит контрастное сочетание темной зеленоватой карнации с яркими белыми светами, образующими почти орнаментальные плетения. Его ближайший помощник, исполнивший композицию Евхаристии и фигуры воинов на южной стене западного рукава, работает в менее уверенной манере и пишет более жидко. Два ученика, подвизавшиеся в нарфике и в смежных с ним угловых помещениях, еще более уступают главному мастеру. Рисунок у них несколько сбитый, они хуже чувствуют форму, лица их фигур лишены концентрированного психологизма, их краски бледные и плоские. По-видимому, главный мастер и его помощник использовали здесь местные силы. Но все говорит за то, что сами они приехали из Константинополя и что они занесли в Македонию традиции столичной живописи. На это указывают и чисто греческие типы лиц в исполненных ими фресках, находящие себе ближайшие аналогии в миниатюрах столичных рукописей, и строгий, точный рисунок, и необычайно высокий уровень техники, и наконец смелые приемы линейной стилизации, являвшиеся по тому времени последним словом константинопольского искусства.

По материалам проекта научного отдела Факультета Церковных Художеств Православного Свято-Тихоновского Гуманитарного Университета «Иконография восточно-христианского искусства»: https://icons.pstgu.ru/

Церковь вмч. Пантелеймона в Нерези

Фрески церкви Св. Пантелеимона в Нерези, обладая самыми высокими художественными достоинствами, ярко выраженным стилистическим «лицом» и достоверными данными о времени своего создания и заказчике, занимают место исключительной важности в истории византийского искусства. Систематическое их исследование начинается в 20-е гг. XX в. Однако первый вклад в историческое изучение памятника – публикация его ктиторской надписи – был осуществлен еще в XIX в. Это явилось заслугой знаменитого в будущем исследователя Кносского дворца, а на момент посещения Нерези (втор. пол. 1870-х гг.) собственного корреспондента Манчестер Гардиан на Балканах А. Эванса. Им было установлено, что «Алексей Комнин, сын порфирородной Феодоры», на средства которого, согласно надписи, была обустроена в 1164 г. нерезская церковь, являлся сыном младшей дочери Алексея I Комнина и Константина Ангела. Впоследствии Н.П. Кондаков (1909) и И. Снегаров (1924) попытались связать памятник с одним из сыновей императора Мануила I Комнина. Однако Й. Иванов (1931) и Г. Острогорский (1936)5 убедительно продемонстрировали несостоятельность такой гипотезы, признав в качестве единственно возможной версию британского исследователя.

Комниновские фрески, из которых А. Эванс назвал только предалтарный образ Св. Пантелеимона, в 1885 г. были записаны. Лишь первоначальные образы нартекса, алтаря и угловых компартиментов избежали этой участи. На рубеже XIX– XX вв. своим насыщенным колоритом, «яркостью и свежестью» они привлекли внимание П.Н. Милюкова, но остались незамеченными Н.П. Кондаковым. Более пытливым исследователем оказался в 1920-е гг. Н.Л. Окунев. Ему удалось выявить факт просвечивания древнейших образов сквозь новейшие фрески в центральном храмовом пространстве. Опыт показал, что запись легко смывается водой, и это побудило ученого самостоятельно расчистить лики четырех монахов в нижнем ярусе декорации. Своими открытиями он охотно делился с коллегами и некоторых из них, участников II Международного конгресса византийских исследований в Белграде (1927), даже привлек к расчистке композиций наоса. Точнее сами коллеги, восхищенные уже раскрытыми ликами, подвигли Н.Л. Окунева к тому, чтобы зондировать и в других местах церкви. «С их помощью», – пишет ученый, – «мы освободили существенные части… Снятия с креста… и… Оплакивания». Тогда же было установлено присутствие в храме монументальных первоначальных образов «Сретения», «Преображения», «Воскрешения Лазаря», «Входа в Иерусалим» и «Рождества Богоматери».

Энтузиазм участников конгресса не случаен. В конце 1910-х–1920-е гг. происходит важный сдвиг в отношении к памятникам византийского искусства: осознается необходимость изучения не только их иконграфии, но и стиля. В такой ситуации фрески Нерези с их выдающимися художественными достоинствами и точной датой не могли не привлечь внимания специалистов. И хотя, по собственному признанию Н.Л. Окунева, его в Нерези заинтересовали как художественные достоинства, так и особенности программы, можно не сомневаться, что именно первые дали начальный импульс к работе по расчистке памятника. Вплоть до 1960-х гг. библиография Нерези – это, главным образом, суждения о стиле.

Определив большинство представленных в храме композиций, включая «Службу святых отцов» в алтаре, а также редкий тип Христа Священника в юго-западном куполе и житийный цикл Св. Пантелеимона в нартексе, Н.Л. Окунев не стал, однако, анализировать замысел программы в целом. Чуть более подробному рассмотрению им были подвергнуты только Страстные сцены: в «Снятии с креста» подчеркнута новизна изображения Богоматери, целующей Сына, в «Оплакивании» – сосуда с ароматическими маслами. Последняя деталь трактуется как способ конкретизации представленного события. Художник дает понять, что плач над Христом происходит во время последних приготовлений Его тела к погребению. Главный вывод Н.Л. Окунева: византийские художники начали «драматизировать сюжет и трактовать его в реалистической манере» раньше, чем итальянские мастера.

Г. Милле (1936) те же свойства нерезских «Страстей» расценивает как свидетельство принадлежности памятника к «реалистической» тенденции, унаследованной западнобалканским искусством с Востока и продолженной македонскими и сербскими живописцами XIII–XIV вв. Но эта версия не получила распространения в науке. Противоположная, константинопольская теория создания фресок Нерези в особенности утверждается после выхода в свет исследования О. Демуса (1949), в котором он продемонстрировал ключевую роль этого ансамбля в стилистической эволюции всей византийской живописи XII в.

В области исследования иконографии Нерези аналогичная по значимости работа была опубликована лишь в 1966 г. Ее автор, Г. Бабич, показала, что памятник отразил в своей программе проблематику Константинопольских Соборов 1156–1157 гг. Причиной их явился вопрос о значении определения «принимающий» в контексте молитвы Херувимской песни. Некоторые диаконы Великой церкви утверждали, что Сын, будучи приносящим, не может одновременно принимать Жертву наравне с Отцом и Духом. Противники этой ереси подготовили досье с цитатами из святоотеческих творений, которое убеждало, что вся Св. Троица принимает Жертву. Ибо Христос, будучи истинным Богом и истинным человеком, по человечеству приносит, по Божеству же принимает. Кроме того, жертвенность Христа сближалась в досье с Его младенчеством. Отсюда два главных извода иконографии «Служба святых отцов». В одном объектом поклонения святителей с литургическими свитками (параллель к цитированию их творений в ходе соборных заседаний) является изображение, символизирующее нераздельность Св. Троицы, – Божественный престол с Евангелием, орудиями Страстей и Св. Духом в виде голубя. В другом варианте центральным образом является престол с Младенцем. Тот факт, что в Нерези представлен именно первый тип сцены, рассматривается как убедительное свидетельство зависимости программы этого памятника от соборов 1156–1157 гг., ибо главной их темой, безусловно, являлся вопрос о том, кому приносится Жертва.

1970-е гг. были отмечены публикацией неизвестной ранее фрески «Деисус» в нартексе, а также началом дискуссии о мотиве целования в сцене «Причащение апостолов». По просьбе П. Мильковича-Пепека А. Грабар интерпретировал этот образ как литургическое «Целование мира» и связал его с идеей «византийского мира», «благополучия благодаря Империи». Сам П. Милькович-Пепек обратил внимание на то, что помимо Нерези извод «Причащения» с «Целованием» встречается еще в четырех македонских церквях. Такая популярность данного образа именно здесь объясняется, по мнению автора, тем, что как символ мира и единства он был особенно внятен в многонациональной среде македонского населения, издавна включавшей в себя славян, албанцев, влахов, армян и другие народы.

Позже Ш. Герстель (1996) выдвинула гипотезу о том, что представленное в Нерези «Целование» происходит не перед причащением, но после него. Смысл образа проясняется в контексте современной антилатинской полемики, согласно которой, на Западе целование с причастившимся совершителем Литургии заменяло собой причащение для всего остального клира и мирян. На недопустимость такой практики указывает, по мнению исследовательницы, новая византийская иконография «Причащения» с «Целованием», так как в ней не один, а все апостолы мыслятся и причастниками, и участниками целования.

В 1982 г. вышло в свет исследование Кр. Уолтера «Искусство и ритуал византийской церкви», в котором он полностью солидаризировался с концепцией Г. Бабич о богословских спорах как факторе комниновской иконографии, включая сюда и связь между соборами 1156–1157 гг. и программой росписей Нерези. Одновременно не только усвоение, но и активное развитие данной концепции демонстрирует русская византинистика. Здесь этому, по-видимому, способствует исследование П. Черемухина, специально посвященное соборам 1156–1157 гг. и анализирующее их в таких деталях, которых не касалась Г. Бабич. В частности, объектом пристального внимания богослова становится четвертый соборный анафематизм – осуждение учения о поэтапном примирении человечества с Богом (в момент воплощения с Сыном, а через Страсти с Отцом).

Это соборное решение дает, по мнению А.М. Лидова (1985), ключ к пониманию нерезского «Оплакивания», с его нарочитым акцентированием темы чревной связи Богоматери и Христа. Мотив как таковой был выявлен О.Е. Этингоф, которая первой указала, что тело Спасителя в этой сцене воспринимается «как росток, выросший из Ее утробы». Не отрицая обусловленности данного образа современной богословской проблематикой, исследовательница в основном повела его интерпретацию по пути помещения в контекст «ренессансных» тенденций культуры XI–XII вв. Главное внимание было уделено смысловым и изобразительным связям «Оплакивания» с языческими мифами плодородия. С точки же зрения А.М. Лидова, возможные античные реминесценции нерезского «Оплакивания» не так существенны, как то, что подобно отцам соборов 1156–1157 гг., этот образ как бы одновременно рождающегося и умирающего Христа решительно опровергает теорию «двоякого примирения» и утверждает единство домостроительства спасения.

По мнению А.Л. Саминского (1992) и Т.Ю. Царевской (1999), борьба Церкви с учением о двух примирениях могла найти отражение в тенденции иконографов XII в. сопоставлять разные образы Христа (Эммануила, Священника, Ветхого Деньми). По словам Т.Ю. Царевской, «эти образы группируются вместе..., раскрывая различные аспекты второй божественной ипостаси и подчеркивая идею примирения Бога и падшего человечества не поэтапно (то есть сначала через физическое воплощение Логоса, а потом через принесение им себя в жертву Отцу), а единовременно».

Своего рода универсальным ключом становится проблематика соборов 1156–1157 гг. в монографии о Нерези И. Синкевич (2000). Последовательно, начиная с алтарных и купольных росписей и заканчивая святыми нижнего регистра, она раскрывает с его помощью смысл едва ли не всей программы. Особенно убедительно прочтение четырех купольных образов Христа (к трем упомянутым выше здесь добавлен Пантократор) как иллюстрации молитвы Херувимской песни. Слова этой молитвы о «приносящем» и «принимающем» стояли в центре всей соборной дискуссии. Более того, в полном своем виде текст обсуждаемой фразы включает не два, а четыре причастия: Ты «еси приносяй и приносимый, и приемляй и раздаваемый, Христе Боже наш». Литургическое значение образов Христа подчеркивается трактовкой ангелов в барабанах. Одетые в стихари и орари, с кадильницами и дароносицами в руках, они намеренно сближаются в своем облике с диаконами в апсидах жертвенника и диаконника. Но если те показаны фронтально и статично, то ангелы энергично шагают и кадят сильными взмахами руки. Такой акцент на ритуальном действии, по справедливому замечанию И. Синкевич, в купольных декорациях совершенно беспрецедентен и в памятниках своего времени параллелей не имеет. По сути, здесь мы имеем дело с ранним, намного опережающим свое время вариантом купольной иконографии «Небесная литургия».

В той же монографии крайне неудачна попытка связать с соборами 1156–1157 гг. группу монахов-песнотворцев на северной стене церкви. Узловым моментом всей интерпретации служит свиток Феофана Начертанного. Однако надпись на нем неправильно идентифицирована. То, что И. Синкевич принимает за отсылку к «Трисвятому» (ангельскому гимну на Малом входе), является на самом деле акростихом Канона Ангелам первого гласа («Феофана первое ангелам пение»). Ошибка допущена и в случае со свитком Св. Космы Маиумского, цитирующим пятый тропарь пятой песни Канона на Великий Четверг – знаменитое произведение, в модифицированном виде исполняемое также 4 января (предпразднование Богоявления) и 22 декабря (предпразднование Рождества). Поскольку, однако, два последних использования по отношению к первому являются вторичными, неправильно было бы вместе с И. Синкевич полагать, что выбор текста на свитке Космы был обусловлен желанием подчеркнуть тему двух природ Христа и тем самым отослать к соборному решению проблемы о «приносящем» и «принимающем».

Представление обо всех без исключения образах центрального и, тем более, алтарного пространства как о проводниках соборных постановлений не мешает И. Синкевич в некоторых случаях различать еще и другие, не связанные с этим главным содержанием смысловые обертона. Таково, в частности, «Целование» в сцене «Причащение апостолов» – образ, трактуемый одновременно и как напоминание о Троице Единосущной и Нераздельной, и как проуниатский символ. Первое значение связывается с тем, что призыв к Целованию мира на Литургии сопровождается тринитарным исповеданием. Второй уровень смысла выводится из следующих рассуждений.

Поскольку изображение апостольского целования в рамках композиции «Причащение» было нововведением, в памяти зрителя должны были вставать аналогичные более древние композиции, такие как «Встречи» Марии и Елизаветы, Иоакима и Анны, Петра и Павла. Отсылка к «Встрече Петра и Павла» была намеренной. Последний образ известен с рубежа IV–V вв. на Западе и с VIII (?) в. на Востоке. После 1054 г. апостольские объятия Петра и Павла должны были преимущественно восприниматься как призыв к единению Западной и Восточной Церквей. В актуальности такого призыва в период создания Нерези сомневаться не приходится, поскольку Мануил I Комнин стремился стать единственным Римским императором и ради этого готов был пойти на церковное объединение. Подставляя особо популярных в македонской среде апостолов Андрея и Луку на место Петра и Павла, иконограф надеялся сделать важную для императора идею унии более приемлемой для местного населения. Дополнительный акцент тема вселенского единства получает в росписях северо-западной капеллы, где представлены Свв. Мина, Виктор и Викентий – мученики, пострадавшие в один день (11 ноября), но в разных регионах мира (Египет, Италия, Испания).

Возникает, однако, вопрос, насколько часто созерцание фресок в храме аристократического монастыря было доступно жителям округи. Думается, что если бы действительно Алексей Комнин-Ангел желал пропагандировать унию среди македонского населения, он разместил бы соответствующий образ на внешней стороне монастырской ограды. В своей собственной интерпретации нерезского «Целования» – образа, расположенного на боковой стене вимы и видимого, следовательно, в первую очередь церковным клиром, – мы предположили, что данная иконография была задумана как призыв не столько к унии, сколько к миру и согласию в среде самого византийского духовенства. О своевременности такого призыва говорят не только богословские споры, но и частые, нередко скандальные смены патриархов в период 40–60-х гг. XII в.

В основном литература 1980-х – 2000 гг. трактует иконографию Нерези в русле, указанном Г. Бабич, то есть в свете соборных решений 1156–1157 гг. Особняком стоят уже упомянутые статьи Ш. Герстель и О.Е. Этингоф, а также ряд других работ, затрагивающих состав святых, декорацию угловых компартиментов и нартекса нерезской церкви...

Источник: О.В. Овчарова (МГУ имени М.В. Ломоносова) «История изучения фресок Нерези (иконографический аспект)» на сайте сборников конференций «Актуальные проблемы теории и истории искусства»: https://actual-art.org/en/

Овчарова О.В. История изучения фресок Нерези (иконографический аспект)